Если бы на одно мгновение Бог забыл, что я всего лишь тряпичная марионетка, и подарил бы мне кусочек жизни, я бы тогда, наверно, не говорил все, что думаю, но точно бы думал, что говорю.
Я бы ценил вещи, не за то, сколько они стоят, но за то, сколько они значат.
Я бы спал меньше, больше бы мечтал, понимая, что каждую минуту, когда мы закрываем глаза, мы теряем шестьдесят секунд света.

Я бы шел, пока все остальные стоят, не спал, пока другие спят.
Я бы слушал, когда другие говорят, и как бы я наслаждался чудесным вкусом шоколадного мороженного.
Если бы Бог одарил меня еще одним мгновением жизни, я бы одевался скромнее, валялся бы на солнце, подставив теплым лучам не только мое тело, но и душу.
Господи, если бы у меня было сердце, я бы написал всю свою ненависть на льду и ждал пока выйдет солнце.
Я бы нарисовал сном/мечтой Ван Гога на звездах поэму Бенедетти, и песня Серрат стала бы серенадой, которую я бы подарил луне.
Я бы полил слезами розы, чтобы почувствовать боль их шипов и алый поцелуй их лепестков.
Господь, если бы у меня еще оставался кусочек жизни, я бы не провел ни одного дня, не сказав людям, которых я люблю, что я их люблю.
Я бы убедил каждого дорогого мне человека в моей любви и жил бы влюбленный в любовь. Я бы объяснил тем, которые заблуждаются, считая, что перестают влюбляться, когда стареют, не понимая, что стареют, когда перестают влюбляться!
Ребенку я бы подарил крылья, но позволил ему самому научиться летать.
Стариков я бы убедил в том, что смерть приходит не со старостью, но с
забвением.
Я столькому научился у вас, люди, я понял, что весь мир хочет жить в горах, не понимая, что настоящее счастье в том, как мы поднимаемся в гору.
Я понял, что с того момента, когда впервые новорожденный младенец сожмет в своем маленьком кулачке палец отца, он его больше никогда его не
отпустит.
Я понял, что один человек имеет право смотреть на другого свысока только тогда, когда он помогает ему подняться. Есть столько вещей, которым я бы мог еще научиться у вас, люди, но, на самом-то деле, они вряд ли пригодятся, потому что, когда меня положат в этот чемодан, я, к сожалению, уже буду мертв.
Всегда говори то, что чувствуешь, и делай, то, что думаешь.
Если бы я знал, что сегодня я в последний раз вижу тебя спящей, я бы крепко обнял тебя и молился Богу, что бы он сделал меня твоим ангелом-хранителем.
Если бы я знал, что сегодня вижу в последний раз, как ты выходишь из дверей, я бы обнял, поцеловал бы тебя и позвал бы снова, чтобы дать тебе больше.
Если бы я знал, что слышу твой голос в последний раз, я бы записал на пленку все, что ты скажешь, чтобы слушать это еще и еще, бесконечно.
Если бы я знал, что это последние минуты, когда я вижу тебя, я бы сказал: Я люблю тебя, и не предполагал, глупец, что ты это и так знаешь.
Всегда есть завтра, и жизнь предоставляет нам еще одну возможность, что бы все исправить, но если я ошибаюсь и сегодня это все, что нам осталось, я бы хотел сказать тебе, как сильно я тебя люблю, и что никогда тебя не забуду.
Ни юноша, ни старик не может быть уверен, что для него наступит завтра.
Сегодня, может быть, последний раз, когда ты видишь тех, кого любишь.
Поэтому не жди чего-то, сделай это сегодня, так как если завтра не придет никогда, ты будешь сожалеть о том дне, когда у тебя не нашлось времени для одной улыбки, одного объятия, одного поцелуя, и когда ты был слишком занят, чтобы выполнить последнее желание.
Поддерживай близких тебе людей, шепчи им на ухо, как они тебе нужны, люби их и обращайся с ними бережно, найди время для того, чтобы сказать: «мне жаль», «прости меня», «пожалуйста, и спасибо» и все те слова любви, которые ты знаешь.
Никто не запомнит тебя за твои мысли. Проси у Господа мудрости и силы, чтобы говорить о том, что чувствуешь.
Покажи твоим друзьям, как они важны для тебя. Если ты не скажешь этого сегодня, завтра будет таким же, как вчера.
И если ты этого не сделаешь никогда, ничто не будет иметь значения.
Воплоти свои мечты. Это мгновение пришло..

Привет.

Я задыхаюсь в этом сером городе, где повсюду эти дома-коробки, где повсюду плевки и окурки, чьи-то сопли и кровь на замерзшей воде. Мне страшно представить, что этот город - самый лучший город на Земле, как гласит великое множество щитов вдоль дорог. Я как будто очутилась в каком-то из фильмов Тима Бартона, где все так же перевернуто с ног на голову и непонятно, где правда, а где ложь.
Каждый день я пью чай, который не доставляет мне никакого удовольствия. Каждый день я хожу по улицам, и люди толкают меня и даже не извиняются. Зачем я делаю все это изо дня в день? Ты можешь ответить на мой вопрос?
Мне не хочется готовить вкусное мясо даже для самой себя. Тем более для самой себя. Всего лишь для самой себя.
Я не могу больше так - вариться в своем собственном соку (это странно звучит на английском). Жизнь без малейших просветов. Крышка крепко приварена к моей кастрюльке, а огонь все время добавляют. Я боюсь, что однажды, если не выпущу пар, то просто взорвусь от всего этого.
Меня окружают какие-то мертвые люди и кнопка "Т" на клавиатуре все время западает, когда они подходят ближе. Так я их и распознаю.
Мне надоели все эти правильные круглые формы, чтобы без острых углов, чтобы все прилично и выверенно. Люди все время чего-то требуют. Ты знаешь, они каждый раз намекают мне на то, что я должна под них подстраиваться. Если бы ты был в моем теле, если бы ты мог видеть и слышать все то, что вижу и слышу я, наверное ты сошел бы с ума. Но я не хочу этого, поэтому и не прошу тебя меняться со мной местами. Возможно когда-то давно, ты уже был мною, а я - тобою. Я даже не прошу тебя быть во мне, чтобы хоть на какое-то мгновение почувствовать себя мной. Не нужно. Просто мне иногда надо знать, что я для тебя все еще что-то значу, что ты так и остался предан мне, хоть и пропустил через себя десятки разных женских душ. Мне это совсем неинтересно.
Я не знаю, сколько я еще протяну в таком темпе, сколько еще я буду развлекаться маленькими, невинными, детскими шалостями, вроде тех, что часто описывают в дешевых приключенческих книгах.
И стены и все все все, что меня окружает мгновенно теряет цвет, когда я смотрю на это своими глазами.
Ты знаешь, каждый день в мире происходит много всего разного, но мне ничто не интересно. Ничто не представляет для меня большей ценности, чем товя жизнь, чем твое благополучие.
Я в панцире офисного клерка. Каждый день. Черный цвет как укрытие от всех проблем. Знаешь, в последний раз когда мы с сестрой ходили по магазинам и она подбирала для себя что-то весеннее, яркое и красивое, мой глаз ловил только черное. Даже визитки, которые скоро мне должны отпечатать - черного цвета. Я такая же мертвая, как и все эти люди, окружающие меня. Иногда, когда я на них смотрю, я вижу, как они смеются, я вижу все неровности их зубов, асимметрию лица, каждую пору на коже, разность ноздрей, жилки на ушах... Мне страшно от этого. Они загриммированы под нормальных - пудра, румяна, разные штучки, но мне так и кажется, что то здесь то там, проглядывает мертвенность, зияет пустота.
Живые встречаются редко. Это кстати, как если бы появились зомби и они начали бы всех кусать, то все стали бы превращаться в таких же зомби. И у меня такое ощущение, что я пока держусь, не подпускаю к себе близко, хотя все возможно. Когда-нибудь я просто устану, я выбьюсь из сил и подставлю свою шею какому-нибудь из них. Он вцепится в меня и уже не отпустит. Никогда.
Я думаю... я думаю каждый день о том, что если на нашу Землю упадет метеорит, и она сойдет со своей орбиты, и начнется паника, и все будут умирать прямо на улицах... Я думаю, что это к лучшему. Пусть Земля стряхнет нас со своей шкуры даже ценой собственной жизни. Зачем нам всем жить? Мы придумали свои законы, мы изобрели деньги, научились писать и читать. Но ради чего? Когда-нибудь Земля просто возьмет и сбрсит нас всех в темноту. Мы и так пребываем в ней. Но это буде уже осознанно, по-настоящему.
Я буду думать только лишь о том, что не увижу тебя в свой последний миг жизни.
Знаешь, я задыхаюсь в этом городе... Мне тесно в этих стенах своей квариры, где зимой очень холодно, а летом - очень жарко.
И эти лютые морозы.. Ты знаешь, я их почти пережила. Я почти привыкла к ним. Правда. Ведь когда холодно внутри, то в принципе уже все равно, как оно снаружи.

Я не буду закрываь эту запись. Пусть читааю все. И если я где-то не нажала на клавишу "Т" - знайте, ко мне подходили мертвые люди.

Катя.

Wir trinken, ohne durstig zu sein, und betreiben die Liebe zu jeder Zeit; das ist der einzige Unterschied zwischen uns und den anderen Tieren.

Пару лет назад мне попалась эта фраза в одном из немецких кафе. Я тогда даже не поняла, что она означает. Сегодня, я достала свою путешественническую сумку и нашла на самом ее дне бумажку с этой надписью. Я вбила ее в переводчик, но он справился со своим заданием не слишком хорошо и запутал меня еще больше. Насколько я понимаю смысл в том, что люди отличаются от животных тем, что способны делать что-то без удовольствия. Что означает эта фраза? Помогите с переводом, если кто-то когда-то учил немецкий.

"Одно наслаждение придает жизни ценность. Кто наслаждается, тот тяжело расстается с жизнью, кто страдает или терпит лишения, тот приветствует смерть как друга. Но кто хочет наслаждаться, тот должен принимать жизнь весело - в античном духе, - его не должно страшить наслаждение, полученное за счет других, он не должен знать жалости никогда; как животных он должен запрягать других в свою колесницу, в свой плуг; людей, чувствующих и жаждущих наслаждений, как и он сам, - превращать в своих рабов, без зазрения совести использовать их себе на потребу, себе на радость и не интересоваться, чувствуют ли они себя при этом хорошо или же погибают. Он всегда должен иметь перед глазами, помнить одно: "Если бы я так же был в их руках, как они в моих, они бы поступали со мной так же, и мне пришлось бы оплачивать их наслаждения своим потом, своей кровью, своей душой". Таков был мир древних. Наслаждение и жестокость, свобода и рабство от века шли рука об руку. Люди, желающие жить подобно олимпийцам, должны иметь рабов, которых они могут бросить в свои рыбные пруды, гладиаторов, которых они могут заставить сражаться во время своих роскошных пиров, не принимая близко к сердцу, если при этом на них не брызнет немного крови".

Леопольд фон Захер-Мазох "Венера в мехах"

Он был нелюдим, но по сути своей добр. В нем не было ничего злого. Природа наградила его хорошим туловищем, должно быть, сказались гены праотцов. Волосы его были черны как вороново крыло. А глаза, глаза... как лесные орехи. Кожа его всегда хорошо пахла, даже когда он долго не мылся. Ванна ничего не меняла. Независимо от времени года, он пах чем-то теплым и от близости его запаха становилось спокойно.
Все просьбы он исполнял, как только они были произнесены, и делал он это без всякой корысти. Женщинам он нравился, и они нередко смотрели на него как на объект желаний. Сам же он этого не понимал. Он недоумевал при виде легкомысленных красоток в шикарных авто, хоть и улыбался им частенько на светофорах. Как красивым иокогамским курам, бесполезным, должно отметить.
По утрам, когда он уходил на службу, он гонял соседских детей, которых втайне не любил. Они ему были противны и непонятны. Он сторонился их, и каждый раз при случайной встрече с ними пытался бросить в них чем-нибудь потяжелей.
Современные тенденции ему были чужды, впрочем как и все новое.
У него было всего две пары туфель - на зиму и на лето. Это не из-за бедности и не из-за скудости ума или фантазии... Лишняя обувь была ему попросту не нужна, как, например, больной зуб.
По вечерам он был спокоен и всегда трезв, даже если выпил лишнего и это было заметно по движениям его крепкого туловища.
А ночью... ночью он засыпал, с каждым днем немного толстеющий, но от этого не теряющий своей мужской привлекательности. И когда к нему прижималась сзади женщина, он напоминал ей большую спокойную собаку. Спящую добрую собаку, старую и медленную.

И шел снег.
И на улице был такой мороз, что не приведи Господь.
Город как всегда был не готов к зиме. "А мы думали она не прийдет, - оправдывались городские чиновники, - мы думали, она задержится где-то на полпути или ее бричка перевернется благополучно где-то под мостом у границы". Но она пришла. Пришла такая грозная, что от страха все обои в квартире метр на полтора начали отходить и треск от них пошел. А трубы под землей начали лопаться.
Спасали только шерстяные носки до колена, связанные чьей-то бабушкой, да красная кофта, испорченная уж как месяц назад строительной пеной и с тех пор перешедшая в разряд домашней одежды.
И волосы магнитились от мороза.
И пара одеял на гусиных перьях никак не спасала. Спасал обогреватель, поставленный на середину комнаты и успевший за 3 дня превратиться в лучшего друга.
И руки были измазаны в чернила. И банка с медом, спрятанная, стояла в шкафу.
А в комнате спал одинокий мужчина. И приходил он сюда по обыкновению своему каждый вечер. И ложился спать. И так иногда хотелось укусить его! И думалось иногда, что можно ведь! Можно подкрасться незаметно с другой стороны кровати, пока на улице завывает ветер, да схватить его зубами за самый мякиш. Но он давно прознал это и с тех пор был особенно бдителен. Тревожен был он и вскакивал с кровати по каждой мелочи, по любому прикосновению. Такими беспокойными для него были ночи!
А днем его пощипала зима за щеки, поиграла с ним, а он-то и не понял ее игры, кулаком ей пригрозил и зашел в дом. Пришел, поел каши гречневой да и улегся спать, потому как устал очень. Ветер его убаюкивал, песни ему пел, но он-то их не понимает. Каждый день до сна он отсчитывает по 100 семян пшеничных, да складывает их по холщевым мешочкам, приберегает.
А в телефонной трубке по утрам голос мамин. И по вечерам. И в течение дня. Отцовский чуть реже. Обеспечили они сытую и довольную жизнь чаду своему. Баловали его как могли, да и продолжают баловать. А чадо то выросло "в дудку".
Все оно к перемене климата.
И мужчина тот, который кроме работы своей не видит ничего, тоже так считает. И часы его отстают на целый час, но носит он их не снимаючи, потому как они - отцов подарок.
Сколько продилтся эта ночь, которая почти что стала вчерашней? Всего-то и остается, что поперебирать бусины на нитке, да поглядеть в окно. Людей там нет. Все по квартирам сидят и смотрят в лицо зиме. А она с ветром пляшет и смеется, пляшет и диким хохотом заливается. Потому и холодок по спине идет. Видать, все от страха дрожат. Днем пот три шубы надевают.
И дни стали короче. И солнца меньше. И ничего не греет, кроме лучшего друга, обогревателя, потому как все остальные и не друзья вовсе, раз преследуют свои меркантильные интересы.
И сидишь всю ночь и тоже смотришь в лицо зиме. А что остается делать? Одинокого мужчину нельзя укусить - будет ругаться, а бусины уже пересчитаны (иногда подбрасываю их вместе семян пшеничных в холщовые мешочки ради забавы).
Остается только и смотреть, как пляшет свой танец зима с ветром, да завидовать ее смеху несдержимому.

Каждый день я собираю чемодан. Мысленно. Я наполняю его разными вещами, которые считаю самыми необоходимыми. Меняется лишь время года. Я думаю о тех странах, в которых я еще не была, о тех городах, которые мне хотелось бы посетить; об улицах, по которым хотелось бы прогуляться и о людях, которых я мечтаю увидеть снова. В голове картинками всплывают мои маленькие путешествия и сейчас кажется, что ничего на свете и лучше быть не может, чем каждый раз открывать для себя нечто новое. В январе у меня истекает виза, а это значит, что когда я надумаю опять куда-нибудь уехать, мне прийдется сначала снова ее делать, собирать кучу документов и заверять миллион справок.
Мне кажется, что только в путешествии я живая. Только в незнакомом для меня месте я ощущаю истинную жизнь! Без чьих-то там отпечатков пальцев, не запотевшую от чьего-то дыхания, не покрытую пылью...
Сотни раз в голове я продумываю планы, маршруты, прорабатываю всевозможные варианты.. И продолжаю оставаться на месте. Ничего не меняется. Каждое утро я просыпаюсь в городской стандартной квартире и засыпаю там же. Вселенная почему-то не предоставляет мне шанса уехать отсюда. Уехать хотя бы на 2 дня, хотя бы на полчаса оказаться там.. да что там, хотя бы на 30 секунд!
Это мое самое большое желание, Господи, опять проснуться где-нибудь... вне дома. Опять пить мохито из литровых кружек или на худой конец, вкушать бюргерские сосиски. А у меня сечйчас такое ощущение, что я абсолютно привязана канатами к своему месту, к такому сценарию жизни и выбраться отсюда, перестроиться, переключиться и стать на другие рельсы невозможно.

P.S. Теперь я знаю, что буду загадывать на Новый год, уныло чокаясь со всеми моими дорогими людьми и желая друг другу счастья. Они не заслужили этого, конечно, чтобы я так писала здесь, будто все они для меня в тягость. Просто меня манит неизвестность. Мне не нравится, когда все так определенно и стабильно.

Все равно все люди в конечном итоге приходят к одному и тому же.
"Мне нужно отдохнуть от тебя";
"Мне нужно какое-то время побыть одному".
Взаимное переделывание, накапливающееся дерьмо. И все по нарастающей.
Конечно, в какое-то время мы все сомневаемся, рядом действительно ли тот самый человек или лишь его жалкое подобие?
Мы не слышим друг друга. Кричим, полагаем, что с кем-то там было бы намного лучше. Думаем, а не пригласить ли нам ту блондинку, которая вчера так призывно улыбалась, когда мы со совей женой скучно дожевывали салат за соседним столиком.
Мы наивно полагаем, что небольшой поцелуй на прощание с чужой женщиной, в машине, которая была куплена на совместные деньги, подаренные нам с женой на свадьбу, на самом деле ничего не значит. И небольшая, но устойчивая эреккия лишь проверка нашего мужского здоровья
Мы устали, что когда нам надо рано вставать в выходной день и мчаться работать во внеурочное время, никто даже ухом не поведет, чтобы приготовить нам завтрак. Мы сразу раздражаемся и уверяем себя в том, что какая-либо другая обязательно бы пожарила для нас гренки. От злости мы даже не пьем кофе и убегаем, чтобы попить его где-то на ходу.
Нам известен каждый милиметр кожи той женщины, к которой нас когда-то непреодолимо влекло и мы могли примчаться из другого города с неработающими фарами в ночь, на свой страхи и риск, чтобы всего лишь пару предутренних часов побыть с ней, а потом опять убегать.
Та женщина перестает нас интересовать. Нам больше не интересно, чем она занимается, когда одна и мы больше не стараемся выдумывать все новые и новые ласковые прозвища для нее.
Нас раздражает любое ее продвижение по службе.
Нам почти что неприятно смотреть на нее, когда она спит или когда она без одежды.
Иногда мы даже думаем, что слава Богу, что у нас нет детей.
На работе мы слывем весельчаками, щедрыми и благородными мужами. Домой же мы приходим обычно без настроения, ведь там все по-прежнему стабильно.
Мы не обращаем внимания на славное платье своей жены, когда отправляемся с ней к кому-то в гости. Ведь все это время прийдется ее терпеть, сдерживать свои животные порывы касающиеся других женщин и колкие шуточки заранее заготовленные для друзей придется отложить.
Потом мы перестаем с ней спать. Не то, чтобы мы спим с ней 1 раз в месяц. Нет. Мы вообще не спим с ней. Она обычно так жалко выглядит в своем желании хоть как-то привлечь к себе наше внимание. Она ходит на всякую стрип-пластику, чтобы потом чуть не довести нас до смерти от смеха своими умопомрачительными па на стуле с галстуком - подарком мамы на прошлый Новый год. Или когда она начинает к нам приставать, а мы играем в очередную компьютерную игру, то и дело убивая всяких монстров. В это время она тоже монстр, и в такие моменты этот монстр кажется куда более решительно настроенным и раздраженным, чем тот, который в экране.
Нас невозможно раздражают ее амбиции совершенно на пустом месте. И даже если она зарабатывает больше нашего, мы все равно считаем, что это случайность и как ей все-таки повезло, что такой самец рядом.
Потом мы перестаем вместе ужинать. Спустя какое-то время она перестает готовить этот самый семейный ужин, для всех ставший пыткой похлеще той, самой страшной, что имеется в арсенале Дьявола в аду.
Мы чистим апельсин и не предлагаем ей. Мы завариваем утром чай только на одного человека, когда она чистит зубы в ванной или не может определиться, какую рубашку ей надеть на сегодняшнее важное совещание.
Мы думаем, что будем жить вечно. Мы все так уверены в своей неотразимости, особенно когда душимся ее же подаренными духами или позволяем чужой женщине оставить свои волосы на нашем пиджаке.
Мы думаем, что Бог нам простит все, ведь мы же такие классные. Таких как мы больше нет и не будет. Мы ведь лучшая часть человечества и наша молодость не так коротка как ее. Она ведь уже выгляди куда хуже, чем 17-тилетние красотки с глазами лани. И даже с приличных размеров животом мы будем продолжать нравиться женщинам, если в нашем кошельке будет хоть чуть-чуть лавэ.
Нам не нравтися, что она курит, когда немного выпьет чего-нибудь или что она спит в нашей футболке. Хотя когда курит соверешенно посторонняя женщина, нас это даже заводит.
Мы ненавидим, когда она занимается собой или долгое время проводит в ванной.
Нас убивают ее приступы ревности или задушевные разговоры, которые она пытается с нами проводить, прочитав пару книжек по семейной психологии.
Да... Мы уверены, что впереди у нас такая прекрасная жизнь, а это - то, что сейчас как всегда перетянуло одеяло на себя и заставило нас встать с постели за еще одним, только ненужный хлам. Ветошь. И мы уже почти не помним как все начиналось.
Это мы. Мужчины.

В мире много прекрасных людей, миллион людей, в которых можно влюбиться. Но есть только один человек, чей рот в совершенстве подходит к твоему.

Тони Парсонс
Man and boy

Ко мне недавно вернулось желание рисовать.

Я в Киеве. Я здесь сейчас одна. Странные ощущения, когда гуляешь по городу, когда задерживаешься там, где тебе интересно и проходишь ммо того, что тебя никоим образом не цепляет. Я осваиваю новое. Узнала об одной интересной теории от человека, который за пять минут превратил белый воздушный шарик в пуделя специально для меня. Существует два типа людей. К первому относятся те, которые не терпят перемен. Они привыкли жить в своем мирке. Им так комфортнее. Им безопаснее, когда для них все знакомо и понятно. И когда они каким-то образом нарушают границы своего освоенного пространства, они испытывают дискомфорт и спешат вернуться на прежние позиции, туда, где им будет привычнее.
Другая группа людей, нарушая границы своего мирка, какое-то время испытывает неудобство по этому поводу, но этим людям интересно освоить что-то новое, им интересно узнать что же будет дальше. Они топчутся, топчутся, и в конце концов они осваивают овые границы. То, что раньше для них казалось новым и неиспробованным со временем становится привычным. Их прежний мир расширяет свои границы и они поять открыты для всего нового.
Мне понравился этот образ мыслей. В следующий раз, когда я буду на кого-то оглядываться, пытаться представить чье-то чужое мнение на мой счет или пытаться понять, что обо мне думают или говорят, я буду вспоминать эту теорию, где мнение окружающих совершенно не учитывается. Даже если ты делаешь ошибку, ты все равно осваиваешь для себя что-то новое.
Я осваиваю Киев. Одна. Первый раз путешествую одна. Это не страшно. А еще я первый раз спала в спальном мешке на полу холодного неотапливаемого помещения. Как животное. Ела как животное. Думала как животное.  Я осваиваю новое.
Я хочу, чтобы мой мир ширился. Я боюсь быть неинтересной своим прекрасным будущим детям. Я боюсь, что эта моя жизрь может скоро закончиться, просто потому что я не смогу бороться с обстоятельствами, не смогу сопротивляться всем этим людям, у которых свое представление о том, как должна проходить моя жизнь.
Сегодня я ночую в хостеле. В комнате я одна среди пятерых мужчин. Но меня это не беспокоит. Я осваиваю новое. Я разговариваю с ними перед сном и они мне за это благодарны.
У нас у русских мозги настроены на проигрыш. Мы прежде чем начать что-то делать, сомневаемся, думаем "а мож не надо", копаемся долгое время на одном месте... и в конце концов пропускаем что-то мимо себя. Какую-то часть своей жизни, которая из-за этого превращается в неполноценную, мы упускаем из виду. Наши шансы, возможности, наше будущее пролетает и свистит у нас над ухом, а потом мы виним в этом кого-то. 

Ребята, уберите руки прочь от моей жизни! Меня задолбали ваши советы и вообще... Киев меня взбунтовал! 
 

P.S. Принцесса ошибок не делает. На то она и принцесса. Пресна и безупречна как обезжиренное молоко.
P.P.S. Отдельное спасибо Даше, которая указала мне на чудесное киевское лакомство под названием "перепичка". Уже три утра подряд я завтракаю на Хрещатике и не перестаю ее благодарить! Очень вкусно! Я осваиваю новое.

Ночь, как беспокойная бабушкина кошка, которая играючи, рассыпала бисер звезд в небе. Сейчас туман и звезд нет, это потому что кошка улеглась на них всем своим грузным большим холеным телом. Шерсть на ней лоснится, и когти острые как стальные клинки. Кошка большая и здоровая не потому что бабушка ее хорошо кормила. Можно сказать, бабушка ее совсем даже не любила и никогда о ней не думала, как о каком-то полезном животном. Ведь в бабушкином восприятии жизни, все живое делилось на две категории: те, которые приносят пользу и те, которые таковой не приносят.
Сегодня мне не хочется спать. Я изредка, приоткрыв шторку, наблюдаю в окно за происходящим. Смотрю на желтые деревья, на которых с каждым днем все меньше и меньше прекрасных листьев. Они покидают деревья, поумневшими, набравшимися разнообразного опыта. Теперь по осени, они хотят самостоятельной жизни и независимости, как неопрятные подростки, неумело показывающие свой дурной характер. И нет ни благодарности, ни слов прощания. Есть только огромное желание лететь теперь по ветру в неизвестном направлении. У каждого из осенних листьев есть по собственному имени. Это я, кто из желания поучаствовать в их жизни, назвала их именами своих вымышленных друзей.
Мой дом - это мой черный лебедь, плотно обхвативший меня за шею так, что его болезненно красный клюв свесился на мою левую грудь.
Так уж пришлось, что в этой жизни профессионально я не умею делать ничего. Если соответствовать бабушкиной классификации, то я - бесполезное животное. Все чему я научилась за свои почти полные 22 года, это тратить родительские деньги.  Кто-то опять может меня покритиковать, мол, "хватит уже ныть об одном и том же". 
*пошла приготовила чай
Так на чем я остановилась? Ах, да. Мой дом - это черный лебедь, разбросавший свои перья по всему моему телу, забросавший меня ими в перемешку с желтыми листьями. Ведь сейчас осень и это вполне естественно.
"У вас будет распрекрасный диплом. Я бы даже сказал, нечто среднее между диссертацией и дипломом. Только если вы не наделаете ошибок" - говорит мне мой молодящийся научный руководитель (и как он еще не додумался сделать свою страницу в контакте? Смс-то он уже научился отправлять).
Под ошибками он понимает счастливое или несчастливое замужество. Это для него принципиальной разницы не имеет.
Мой знакомый, неожиданно для меня, вдруг оказался причастен к сексуальному контакту с мужчиной. И когда он подходил ко мне с привычным полушутливым вопросом "А не заняться ли нам групповым сексом?"  про себя я подумала "Сначала отмой свой член от дерьма."
Я ем кунжутное печенье и слушаю, как черная кошка громко мурлычет на коленях осени.
Другой мой знакомый в одночасье потерял 16 килограмм веса, загремел в больницу, где добродушные, когда им дают деньги, доктора, поставили диагноз "сахарный диабет". Теперь ему приходится самостоятельно каждый день колоть себе инсулин и уже не надеяться на авось. Все самое страшное уже случилось и дальше нужно лишь следовать предписаниям заботливых врачей во избежание бесславной гибели и еще бОльших страданий на земле.
Мой дом - это черный лебедь. Мертвый лебедь, которого уже не оживишь ничем. Который навсегда останется мертвым и когда-то перебьет своим трупным запахом мой запах - запах белых цветов.
Бесполезное животное допило чай, сказало "Спокойной ночи" всем, теперь уже самостоятельным, листьям и наверное, засобиралось спать. Хотя само оно не было уверено, как впрочем во всем, что делает в жизни.

Сижу за столом чистого уютно-выхолощенного кабинета. Здесь все дорого. Здесь листы бумаги в изобилии и есть вся необходимая техника. Здесь взрослые тетки в дорогих пинжаках пересчитывают тарифы. Считают, считают, и нет этим цифрам ни конца и ни краю. Здесь мне выделили пластмассовый стаканчик, из которого льется кофе в мою узкую гортань день ото дня. И здесь я уже вот так месяц…
За это время я не узнала, чем занимается этот отдел. Я так и не поняла, почему этих людей в белых одеждах, когда тепло и в черных, когда холодно – так много. Почему здесь так много седовласых благородных мужей с волосами, забранными назад и с белоснежными без ссадин и мозолей руками.
Я не знаю, сколько они получают за свой труд, который называют стрессом всей жизни. И я не знаю, почему нашему государству нужна столь большая тележка вот с этими вот.. Я не против, среди них попадаются люди. В принципе, довольно часто. Не все они плохи и даже есть такие, которые выглядят как «борцы за справедливость». Они ходят по этим красным дорожкам, прибитым гвоздями и не обращают внимания на уборщиц и иже с ними. Когда говорят о том, как люди попадают сюда на работу, они понижают голос до шепота и еле слышно, в самое ухо, тихо-тихо рокочут, что, мол, у них тут все «семейственно» и лишних людей не бывает.
Я так… Я шавка. Без породы, без «семейственности». Накрасила ногти красным и радуюсь этому, целый день клацая по клавиатуре и наблюдая за собственными руками. Пишу письма. Далеко-далеко. Самые разные. В то числе и мысленно. Смотрю в окошко и бесконечно переливаю в собственную глотку кофе. Такая уж у меня практика, бля.
А вчера ублажала иностранную делегацию, приехавшую-с с экономической миссией. Они, развалясь в черных кожаных креслах, лениво слушали рассказ человека (видимо начальника) с красным лицом. Начальник пытался шутить. Переводчик, не менее краснощекий, переводил старательно и почти не путался в словах. Это были австрийцы. Они совсем не знают, что такое юмор. Один был с красным шарфом, другой – с пепельными волосами, еще был такой – с мутными масляными глазками. Ох, слава Богу, большой шикарно-круглый лифт не застревал, и они перемещались вместе со мной без особых проблем. Они пили воду из стеклянных стаканов, и перед каждым из них стояла табличка с именем. Поэтому они почти не тупили и сразу поняли, где сидит хозяин.
У человека с красным лицом спросили, на сколько лет продается земля под строительство всяких бизнес-квадратов. Он по-русски завопил: «Навсегда», а я потом это «навсегда» поместила в заголовок своей статьи для газеты. После того, как это его прогремевшее на весь конференц-зал перевел карапузистый переводчик, в комнате образовался вакуум. Я почувствовала это каждым миллиметром тела, которое дал мне Бог при рождении. На мгновение мне даже стало нечем дышать, но я продолжила эту бессмысленную беготню с фотоаппаратом, напоминая себе снующую мышь. Мокрую и грязную снующую мышь.
Ах, если бы я могла выбирать в этой жизни сценарии, я бы непременно стала одномоментно художником или оперной певицей. Почему сейчас я сижу за этим столом из крашеной прессованной фанеры в панцире типичного представителя офисного планктона? Мне, наверное, суждено, как Акакию Акакиевичу, очень долго копить на новую шинель, да? Тягостная то была тишина для меня. И не потому, что я вся такая-растакая, пиарю тут самое себя, не себе отрабатываю все те приемы сей гнусной профессии, обучение которой подходит к концу. Навсегда – это просто страшное слово. Я не люблю слово «навсегда». Оно мертвое. Только смерть может быть «навсегда». А все остальное – временно. Австрийцы оживились, стали похожи на человека, сказавшего это слово, т.е. у них стали такие же красные лица. Фотоаппарат продолжал щелкать. Я продолжала сновать между ними.
Завтра все закончится. Завтра я уеду домой. В ту свою скорлупочку, маленький скворечничек, где все лежит не на своих местах. Неделю перед этим проведу в дома родителей. Побегаю за собаками, поспорю с отцом, поговорю с мамой. А потом впрягусь и напишу диплом. Самый лучший диплом на всем курсе. Честно. Никому не заплатив. Прочитала недавно, что завидуют тому, кто считает, что у него лучше. То есть он всем своим видом показывает превосходство. Так вот. Пусть мне завидуют втройне. Я счастливый человек! Господи, спасибо!

Я могла бы так не радоваться осени в ее синем приталенном пальто и с пластмассовыми красными ботиночками. Мои мысли уносят меня далеко, в те времена, когда небо казалось голубее, а люди добрее и радостнее.




Я бы хотела показать тебе свои бары с этим искусственно пенным пивом и официантках в клетчатых юбках. Я бы сидела с ракушкой в руке, с той самой, да. А ты был бы загадочен и как всегда, шутил бы во время курения настоящего табака.
Все было бы настолько просто и уместно, что время не было бы для тебя преградой и ты не повторял бы свое любимое слово "невозможно".




Я помню Кармен. Она ведь тоже была своенравной бабенкой и ей совсем это не мешало быть первой среди всех остальных. А история ее странной любви..
Ооо, все это так прекрасно.



Мне непередаваемо нравилось цепляться взглядами там, в этом городе.



Мне нравилось наблюдать за малейшими изменениями твоего лица. Переставлять мысленно части твоего тела, менять их местами, перетасовывать и смеяться в душе над этим.



Сейчас же я, как сонная кошка, жмурюсь на солнце и улавливаю малейшие перепады настроения своего ближайшего окружения. Мужчине, который приходит ко мне по ночам, не нравится мое угощение. Хотя он совсем не имеет права так высказываться о вареной картошке (Спасибо тебе, картошка, от меня - говорю шепотом).



А вообще здесь уже рано темнеет. В маленьком городе это особенно заметно. Раньше я могла пить кофе или рисовать пастелью до 8-ми, а потом неспеша брести до остановки. Теперь же я не могу себе этого позволить, хотя, как говаривали великие, ничего нельзя бояться в этой жизни. И здесь я не могу с ними не согласиться.



В последнее время я ношу в своем кармане каштан. Он упал с дерева мне под ноги в тот самый момент, когда я в очередной раз пересказывала Богу свои смешные истории. Я взяла каштан с собой. Он холодный, даже если его долго держишь в руках. Потому что молодой. А если бы был старый, был бы теплый.



А вообще я знаю, что надо всегда давать половину того, что просят. Ибо "bis dat qui cito dat".